... ... ... 2000 года
	№ ... (...)
муниципальная общественно-политическая газета Сергиево-Посадского района	издается с 23 июля 1918 года

Перекличка на воздушных путях

Э

ТА «двух голосов перекличка», этот эпистолярный роман (реального не было) — сам по себе литературный шедевр. Но не только. Здесь в совершенно уникальном воплощении сказались взаимоотношения мужчины и женщины: какими они могут быть — и не могут.

Портретное сходство исполнителей с персонажами — тоже удача. Но диалог истинных участников происходил в возрасте тридцатилетья. Такая — двойная дистанция во времени — добавление к «весу и смыслу».

Тема: творчество. Тема: любовь. Тема: одиночество. Тема: поэт и время.

«... Я буду видеть тебя во сне и ты об этом ничего не будешь знать. Речь идет о работе... о продолжении усилий, направленных на то, чтобы вернуть истории поколенье, видимо, отпавшее от нее, и в котором находимся я и ты».

Изумительный по силе чувства и мысли фрагмент письма Пастернака.

Это же — контрапунктом — прозвучит потом в его стихах — гениальном преображении (формой) цветаевской «Тоски по родине»:

«И внуки скажут, как про торф: горит такого-то эпоха».

Утверждение равновеликости поэта и мира. Мира внутри него — и вне. Как у ранней Цветаевой:

«Чтобы в мире было двое: я и мир!»

Осознание невписанности большого поэта ни в какую эпоху.

Сказать так — все равно неточно сказать.

Историческое время переписки — переломное для Пастернака, все еще хотевшего «быть как все» и «встать со всею родиной».

И — вечная отдельность Цветаевой от всего внешнего: времени, быта, эмигрантской среды (да и любой другой). Свое врожденное: «Одна — за всех, одна — противу всех» она декларировала всю жизнь.

Неизбежность большого поэта — одиночество.

К своей невписываемости в поток идеологизированной литературы (и страны) Пастернак придет потом. Это станет причиной его гибели. Через двадцать лет после гибели вернувшейся на родину Цветаевой.

Это будет потом.

А что было тогда?

Страстный порыв двух «равномощных» — навстречу. Диалог небожителей. Сквозь «расстояния, версты, мили». Они могли понимать друг друга с полуфразы — и могли трагически не понимать. Масштаб личности каждого усиливал масштаб каждой малости.

«Нас ставят рядом прежде чем однородность воздуха становится нам известной». — Однородность. Разреженность горных высот.

... но разная.

В силу вещей очень земных. Природному стремлению к гармонии, приятию мира, созиданию оного — у него.

И отрицанию — у нее.

В земном варианте отношения мужчины и женщины — чаще наоборот.

А здесь — так.

У нее — при очарованности человеком — возведение его в космические сферы, награжденье воображенными чертами...

У него — «всесильный бог деталей» всегда рядом с богом любви.

Поэты живут по своим законам, масштаб неважен — от гения до графомана — психологически явление одно. Но когда гений проговаривается по-человечьи... Когда на то, о чем эллиптически, с гениальной невнятицей — о своем сокровенно-человеческом — проговаривается мужчина-поэт — женщина-поэт отвечает со всей агрессивной категоричностью.

Хотел понимания — получил отпор. Отповедь.

Вот еще в чем вечность, вневременность этого диалога.

Но ни один — ни он, ни она — не могли найти в тех, кто рядом, того, что на таком расстоянии — друг в друге. Письма, где присутствуют развернутый, подробнейший анализ написанного в тот период каждым, — такого отзвука ни он, ни она не могли получить более ниоткуда. Анализ, обусловленный не только талантом — огромным пластом культуры, взрастившим обоих.

И снова диссонанс. На его безмерное восхищение ее поэмами — законченными, дописанными, прожитыми шедеврами — ее обрушенность на то, что он еще не дописал, спеша поделиться.

Его благородство и щедрость. — Ее максимализм.

В реальных отношениях мужчины и женщины, — как правило, наоборот.

И все же были друг другу — не камертоны, катализаторы творчества. О взаимовлиянии — литературном — говорить трудно, только о подспудном. Общих деталей, подоплеки отдельных образов можно найти много. Фрагментов словесной ткани поэзии. Хотя бы одно: вокзал. Как место воображенной (ею) встречи, да и образа жизни вообще, как (его) «несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук».

Им не суждено было встретиться тогда: ни в Берлине, ни в Лондоне, ни в Швейцарии. Встречи после — стали «невстречи».

Но в этих письмах — «можно ли быть ближе». В жизни никто не называл Цветаеву на «ты» (никого и она). Только в этих письмах. В жизни одному и другому была суждена ситуация: «Когда любит поэт — влюбляется бог неприкаянный». И в результате — «партия пернатого с пресноводным». Это — формулировки Бориса Пастернака (который, если шел на поэтические формулы, то такие, что не опровергнуть) (а излюбленный жанр литературных формул у Марины Цветаевой действительности мог и не соответствовать. — Зато как сказано!).

Но замечательно само название очерка-эссе Цветаевой о Пастернаке: «Световой ливень». — Она все понимала.

Такое творческое взаимодействие таких поэтов не подвержено времени. Это не литературный памятник. Это жизнь.